В этом докладе я хочу попытаться ответить на вопрос, является ли этот страх проявлением ипохондрии или особой формой телесной интуиции? Спойлер: бывает и так, и так. Во всяком случае переживания, которые можно назвать соматическими предчувствиями, действительно существуют. Давайте последовательно разберемся в понятиях.

Первое из них, которое представляется мне нужным – это фобия.
Фобия — это выраженное, иррациональное тревожное расстройство, характеризующееся интенсивным, неконтролируемым страхом перед конкретными объектами, действиями или ситуациями, которые часто не представляют реальной угрозы.

На первый взгляд канцерофобия – такая же фобия, как любая другая. Однако в отличие от других, это страх не перед внешним объектом, а перед внутренним. Или почти внутренним. Перед чем-то, происходящим с собственным телом.

То есть, мы скорее говорим об ипохондрии, раковой ипохондрии.
Что это такое? Это психическое расстройство, проявляющееся в постоянном, навязчивом страхе заболеть или убежденности в наличии серьезного, часто неизлечимого заболевания при отсутствии реальных соматических причин. Пациенты фиксируются на телесных ощущениях, интерпретируя их как симптомы смертельной болезни. 

Определяя эти понятия в психоаналитическом ключе и объединяя их, можно сказать, что: ипохондрия – это фобический страх перед собственной проекцией на собственное отщепленное тело.

Концепция отщеплённого тела возникает на пересечении психосоматики и психоаналитической теории объектных отношений и описывает ситуацию, в которой тело перестаёт восприниматься как часть субъективного «Я», превращаясь в нечто чужое, автономное или даже враждебное. Речь идёт не о реальном разделении психики и тела, а о психическом отщеплении телесного опыта.

Отщепляется то, что невозможно символизировать или выдержать психически и тело становится носителем того, что не может быть репрезентировано и представлено в слове.

Можно различить два способа переживания тела:
  живое тело — тело как переживаемое, чувствующее, включённое в психическую жизнь;
  отщеплённое тело — тело как объект наблюдения, источник симптомов или угрозы. Это тело, из которого изъята субъективность.

При отщеплении человек может говорить о теле так, как будто оно «подводит», «ведёт себя неправильно», «живет своей жизнью».

Это явление часто присутствует в психосоматике, сэлфхарме, РПП и ипохондрии.

Отщепление тела позволяет развернуть аутоагрессивные фантазии на спроецированное содержимое. Мы можем сравнить ипохондрию с осуществленным в фантазии СПП, по сути, они решают одну и ту же задачу – контроля над невыносимым, от которого невозможно отделиться или сепарироваться. В этом случае боюсь = хочу.

Матиас Хирш, немецкий психиатр и психоаналитик, автор книги «Это мое тело и я могу делать с ним все, что захочу», в которой он, в частности, излагает свою концепцию отщепленного тела, рассматривает ипохондрию в логике психологии самости и объектных отношений, где центральным становится не страх болезни как таковой, а особый способ обращения с отщеплёнными частями собственного Я - через тело. Автор считает, что ипохондрик проецирует на отщепленное тело не интегрированный Selfобъект.

Селф-объект (selfobject) — это человек (обычно близкий, родитель) или его функции, воспринимаемые не как отдельная личность, а как часть собственной психики, обеспечивающая опору, устойчивость и чувство целостности «самости». Это понятие из психологии самости Хайнца Кохута, описывающее ранние отношения, где другой помогает регулировать эмоции и поддерживать самооценку.

По Хиршу ипохондрическое переживание может возникать там, где часть самости не была достаточно:
  отражена,
  подтверждена,
  психически удержана в отношениях с объектом.

Эта часть Self не интегрируется в целостное чувство Я и оказывается отщеплённой, «перемещается» в тело. Тело начинает функционировать как экран для переживания дефекта самости.

Амбивалентность ипохондрического переживания разворачивается не столько вокруг болезни, сколько вокруг невозможности занять устойчивую позицию между зависимостью и отделённостью. И тело становится тем местом, где разыгрывается конфликт между двумя равно угрожающими полюсами.

Ипохондрик переживает ранний объект как одновременно необходимый и опасный. Он рикошетит, вторгается, не выдерживает автономии субъекта. В результате возникает фантазия: если я полностью окажусь в отношениях — то исчезну как отдельное Я.

Ипохондрическая фиксация на органе или функции удерживает объект на расстоянии и переводит зависимость из межличностной сферы в соматическую. Человек оказывается «занятым телом» вместо того, чтобы быть захваченным отношением.

Однако противоположный полюс не менее тревожен.

Сепарация от объекта означает необходимость опоры на собственное Я, признание времени, принятие старения и закономерной конечности жизни.

Для структуры, в которой часть Self остаётся не интегрированной, это переживается как пустота, потеря поддержки, обреченность.

Поэтому болезнь выполняет вторую функцию: она сохраняет связь с объектом (врач, заботящийся другой, медицинская система); возвращает в позицию нуждающегося; позволяет оставаться в состоянии «не завершённого взросления».

Ипохондрия в этом смысле — компромисс между зависимостью и автономией, где тело воспринимается как третий элемент: не Я и не объект, а пространство между ними. Тело позволяет не сливаться с объектом, но и не переживать радикальную отделённость.

В этом смысле ипохондрия — попытка удержать связь без связи. Ипохондрик ненавидит сэлфобьект и боится его, однако не может отпустить, не потеряв чувства опоры и целостности самости.

Онкофобия или раковая ипохондрия - следствие ситуации, когда ранний объект был реально опасен. Опора на него, как и сепарация от него - угрожали жизни пациента с самого ее начала, и он по сей день вызывают ужас.

Такой объект и отношения с ним ярче всего, на мой взгляд, представлены в концепции «Структуры зла» британского психоаналитика Кристофера Болласа (эссе «The Structure of Evil».

У Кристофера Болласа зло не является отдельным «объектом» или влечением. Оно возникает в определённой конфигурации объектных отношений, где нарушается сама возможность субъективности — своей и чужой.

В нормальных объектных отношениях другой переживается как отдельный психический центр — с желаниями, внутренней жизнью, непредсказуемостью.

В конфигурации зла:
  объект редуцируется до функции,
  он нужен не для встречи, а для использования,
  его субъективность переживается как угроза.

Другой существует лишь постольку, поскольку регулирует напряжение, подтверждает всемогущество или служит контейнером для отвергаемых частей Self. По сути, спасает от распада, который постоянно переживается как актуальный или неминуемый. То есть отношения не предполагают сотрудничества, а строятся вокруг эксплуатации психической функции объекта.

Боллас показывает, что в основании этой конфигурации лежит непереносимость зависимости.

Ранний опыт нужды в объекте переживается как унижение или опасность. Поэтому субъект отрицает собственную зависимость и грубо превращает другого в зависимого.

Возникает парадокс: объект жизненно важен, но сама нужда в нём должна быть уничтожена. Отсюда — холодность, контроль, унижение, расчеловечивание другого.

Зло направлено не только наружу. Оно связано с разрушением внутреннего хорошего объекта, способного утешать, символизировать, выдерживать аффект. Когда такой внутренний объект ослаблен или атакован, внешний начинает восприниматься как источник вторжения. И тогда разрушение другого может становиться способом защиты внутреннего мира от распада. Причем это разрушение обязательно должно быть совершено путем предательства, зло должно быть причинено под видом добра, тому, кто полностью зависит и доверяет.

Другой становится опасным ещё и потому, что он пробуждает «непомысленное известное» (unthought known) — непрожитый опыт, который хранится только в теле.

Поэтому зло в объектных отношениях у Болласа — это не стремление к разрушению ради разрушения, а устойчивый способ избежать переживания психического распада через уничтожение субъективности другого в отношениях с ним. У Болласа зло часто переживается не как ненависть, а как психическая пустота, где объект перестаёт быть живым.

Когда этого маньяка-убийцу или воплощение Зла удается спроецировать на свое тело, точнее на онкоипохондрическое пространство - появляется иллюзия контроля над ним. Рак - это смерть, но смерть, которую я хотя бы сколько то контролирую. У нее есть лицо, локализация, есть алгоритм отношений - лечение. Неустойчивое равновесие, которое пытается отобрать врач со своими отрицательными диагнозами и терапевт, конфронтирующий с реальностью.

В канцерофобии осуществляется переход от общей амбивалентности ипохондрии к онкологической тревоге как особой форме объектного конфликта, где тело уже не просто медиатор между Я и объектом, а сцена разыгрывания скрытой, уже происходящей внутри него катастрофы, в которой соматическое заболевание служит экраном для бессознательного переживания утраты целостности Я вместе с распадом внутреннего объекта.

Основные психоаналитические аспекты онкоипохондрии:
1. Смещение психической тревоги в тело. Недифференцированная тревога, маркирующая недоступные к переработке переживания (прежде всего нарциссической уязвимости и бессильной ярости, обреченности и страха смерти, стыда, отчаяния, зависти, любых агрессивных импульсов) переводится в соматический регистр. Болезнь опредмечивает тревогу.

2. Фантазия внутреннего эгодистонного объекта. Рак переживается как нечто чужое, растущее внутри — бессознательный эквивалент преследующего или разрушающего внутреннего объекта, который невозможно локализовать психически. Онкогенного объекта – воплощения Зла.

3. Нарциссическое измерение. Канцерофобия часто связана с угрозой утраты телесной целостности и смертности Я — страхом утраты контроля над телом как опорой идентичности. ОнкоИпохондрический участок тела - нарциссическое отщепление от Я невыносимого содержимого. Это «бермудский треугольник» в теле, оператуарная зона, зона бесчувствия, неизвестности и опасности.

Раковые клетки можно метафорически помыслить, как клетки-нарциссы — телесный эквивалент переживания нарциссической пустоты и бессильной ярости. Нарциссическое страдание в психике нередко разворачивается по логике, сходной с поведением опухоли в теле: оно замыкается на себе, утрачивает способность к подлинному контакту с внешним миром, не выносит намёка на границы, зависимость и ограничения. Удовлетворение нарциссической фантазии оказывается важнее сохранения жизни как таковой. Так нарциссизм переходит на сторону влечения к смерти, начиная работать против связности и продолжения существования.

Тогда рак может переживаться как пограничная ситуация Карла Ясперса - радикальная встряска, последняя попытка влечения к жизни вернуть субъекта к ощущению реальности и конечности. И канцерофобия в этом контексте иногда приобретает двойственную структуру: страх болезни оказывается одновременно и ожиданием этой встряски — боюсь равно хочу!

Отдельная история - когда онкоипохондрический участок — это инцестуозный эмбрион.

Раковую опухоль можно мыслить, как телесное воплощение фантазии инцестуозного эмбриона — образования, возникающего внутри собственного тела, одновременно переживаемого как своё и чужое. Это не другой человек и не внешний объект, а часть самого субъекта, которая начинает существовать автономно, вне закона различия и границ.

В фантазии инцеста стирается фундаментальное условие психического развития — различие между Я и Другим, между поколениями, между внутренним и внешним. Возникает замкнутый контур самопорождения: жизнь, возникающая не из встречи с иным, а из обращения к самому себе. В этом смысле опухоль может символически переживаться как «беременность самим собой» — рост без отношения, развитие без обмена, существование без признания инаковости.

Такое образование не знает ограничения, потому что инцестуозная фантазия по своей структуре отрицает закон границы. Она стремится к слиянию, в котором исчезает различие между питающим и питаемым. Опухоль в этой метафоре становится телесным образом жизни, которая не способна выдерживать зависимость от внешнего мира и потому разворачивается внутри, поглощая собственное тело как единственный доступный объект.


С психодинамической точки зрения здесь можно говорить о радикальной форме нарциссического замыкания: объект не ищется вовне, а создаётся из самого себя. Но именно поэтому такая «жизнь» оказывается парадоксально связанной с влечением к смерти — она растёт ценой разрушения среды, которая делает жизнь возможной.

В клиническом переживании пациента подобная фантазия иногда появляется как ощущение чужеродного ребёнка внутри, как стыд или вина за «неправильную» внутреннюю жизнь, или как тревожное чувство, что тело производит нечто, вышедшее из-под психического контроля.

4. Проблема символизации и образования оператуарных зон.
Под иннервационным ключом (Innervationsschlüssel) Фрейд понимает устойчивый способ телесной разрядки аффекта, то есть специфический соматический «паттерн», через который психическое возбуждение получает моторное или вегетативное выражение. Иначе говоря, каждому аффекту соответствует определённая конфигурация телесных иннерваций — дыхания, мышечного напряжения, сосудистых реакций, мимики, позы, голоса.
«Сохраняя» и используя иннервационные ключи, мы распознаем свои аффекты и получаем возможность переработать их психически.

Там же, где иннервационный ключ не активирован или сломан -психический конфликт не может быть представлен в слове или фантазии, он переживается как телесный процесс и болезнь «заполняет оператуарную зону».

5. Амбивалентность к жизни и разрушению
В ряде случаев страх рака содержит бессознательное знание о собственной агрессии или желаниях разрушения, которые переживаются как возвращающиеся изнутри.

От ипохондрии к канцерофобии: изменение качества угрозы

Ипохондрия ещё сохраняет возможность контроля: симптом можно проверять, болезнь можно искать, тело остаётся объектом наблюдения.

В канцерофобии происходит сдвиг: угроза становится невидимой и растущей изнутри. Это принципиально меняет структуру тревоги и опухоль здесь переживается не как внешний удар, а как часть себя, ставшая чужой.

Человек чувствует внутри себя есть что то очень плохое и не просто очень плохое, а смертельно опасное. Чувствует себя контейнером с ядерными отходами.

Опухоль может быть образом амбивалентного объекта, выполнять двойную символическую функцию. С одной стороны она растет, занимает пространство, питается телом. Это образ поглощающего объекта, который требует, забирает, не имеет границ. Страх поглощения вызывает фантазию «во мне есть что-то, что меня съест».
С другой стороны опухоль — это часть собственного тела, которая живёт по своим законам, автономная жизнь внутри Я. И здесь возникает противоположная тревога: тело больше не подчиняется Я,
внутри возникает независимая жизнь, автономия переживается как угроза.

Это парадоксально связано со страхом сепарации: свобода внутри отношений становится смертельной. То, что должно означать взросление и отделение, переживается как распад.

Почему именно рак становится идеальным носителем такого конфликта?

Потому что он обладает уникальными характеристиками:

•   Он внутренний — и его нельзя полностью отделить от себя
•   Его рост сопоставим по масштабам с нарциссической экспансией.
•   Он питается хозяином — как эмбриональная зависимость, превращённая в разрушение.
•   Как немногое другое репрезентирует нарциссизм, перешедший на сторону влечения к смерти.

Опухоль становится метафорой отношений, в которых невозможно выжить и из которых невозможно выйти без потери себя.

Канцерофобия удерживает этот конфликт в соматическом регистре, не позволяя ему полностью стать психическим, спасает пациента от психологического тупика.

Ипохондрические фантазии – это фантазии о соматических процессах, тело занимает в них центральное место. Фантазии о теле вызывают к жизни соответствующие ощущения, они обладают способностью не только описывать переживание, но и производить его. Психическое представление способно запускать телесный отклик — достаточно подумать о лимоне, чтобы во рту возникло ощущение кислоты. Это простой и наглядный пример того, как образ активирует физиологическую реакцию. Тело не является пассивным объектом, на который воздействуют исключительно органические процессы; оно постоянно включено в символическую и аффективную работу психики.

В этом смысле эффект плацебо демонстрирует ту же логику: убеждение, ожидание, смысл, приписанный воздействию, могут вызывать реальные соматические изменения. И то, что может излечить, может и разрушить. Но важно различать уверенность и тревожное ожидание. Плацебо работает не там, где присутствует сомнение, подозрение или страх, а там, где существует внутренняя согласованность переживания, психическая уверенность, позволяющая телу «принять» предложенный смысл. Тревога же действует иначе: она не организует тело, а расщепляет восприятие, усиливая настороженность к ощущениям и превращая их в источник угрозы.

Именно поэтому ипохондрическое наблюдение за телом редко приводит к облегчению. Постоянное сканирование ощущений не создаёт исцеляющего эффекта, поскольку тело не откликается на подозрение. Оно откликается только на смысл, которому можно доверять.

Таким образом, фантазия о теле не является ни иллюзией, ни прямой причиной симптома. Она посредник между психическим и соматическим. Но тело требует определённой структуры веры и внутренней опоры; одной тревоги для этого недостаточно — тело так не работает.

Однако понимая, что психика может «проинформировать» тело о его состоянии, мы задаемся вопросом – может ли тело проинформировать психику о ее саморазрушительных, в частности онкогенных, конфликтах?

Существуют ли телесные предчувствия, телесная интуиция?
Интуиция — это целостное, бессознательное распознавание смысла или ситуации, основанное на глубокой переработке опыта.
Основные признаки интуиции:
  возникает спокойно, без нарастающей тревоги;
  воспринимается как «ясность», а не как угроза;
  не требует немедленных действий;
  допускает проверку на практике и подтверждение реальностью.

Интуиция тесно связана с интегрированным «Я» и эффективной символизацией, что обеспечивает её надежность и глубину понимания.

Телесную интуицию важно чётко отличать от психосоматики. Хотя обе проявляются через тело, они относятся к разным уровням психической организации и выполняют разные функции. Речь идёт о различии между телом как носителем знания и телом как носителем конфликта.

Телесная интуиция — это способность человека воспринимать и распознавать сигналы собственного организма и эмоционального состояния ещё до их вербализации, при этом без необходимости их соматического разряда. Тело функционирует как сенсорный орган психики, а не просто как «сцена» симптомов. Ощущения возникают как предварительное знание: «мне здесь небезопасно», «я устала», «это решение — не моё». Переживания могут быть осмыслены и выражены в мыслях и речи и для того, чтобы сигнал был услышан, не требуется наличие болезни.

Психосоматический процесс возникает там, где психика не в состоянии переработать аффект, и напряжение вынужденно разряжается через болезнь. В этом случае тело становится заместительным механизмом психической обработки: симптом выступает не как осознанное знание, а как замена мышления; ощущения не приводят к пониманию, а вызывают повторение. Часто наблюдается бедность фантазийной жизни или разрыв между аффектом и его представлением. При этом симптом может сохраняться даже при наличии интеллектуального осознания ситуации. Французская психосоматическая школа (П. Марти, М. Фэн, К. Давид) описывает данный процесс как снижение психической переработки с последующим переносом возбуждения на соматический уровень.

Психосоматика — это язык тела, через который выражаются наши психические состояния.

Возвращаясь к телесной интуиции, я думаю, что она опирается прежде всего на память тела, ассоциации тела, фантазии тела.

Память тела (телесная память) — это способность организма сохранять и воспроизводить эмоциональный опыт, физические травмы и двигательные навыки на уровне мышц, фасций и нервной системы, часто без участия сознания. Она проявляется через автоматические движения, осанку, хроническое мышечное напряжение (так называемый «мышечный панцирь») и эмоциональные реакции. Тело живет только в реальности и ассоциации тела равны воспоминаниям тела.

Ассоциации тела могут складываться в фантазии тела, по Джойс МакДугалл фантазии тела — это бессознательные сценарии событий, которые не были пережиты и осмыслены психически и потому разыгрываются через телесные ощущения, симптомы или болезни.

Так, например в теле размещаются травмы, при переживании которых включилась диссоциация от тела, психика условно отделилась от него и не участвовала в переработке происходящего. Нерепрезентированные, довербальные, трансгенерационные травмы размещаются только в теле, психической переработки таких травм просто не может быть, психическая переработка опосредована речью.

В онкогенной ситуации фантазии тела могут быть не только онкоипохондрическими переживаниями, но и интуитивным знанием об опасности.

К онкогенным ситуациям относятся:

•   Ретравматизация онкогенной травмой
•   ⁠отношения с онкогенным партнером с накопительным эффектом
•   ⁠потеря контейнера для нарциссической травмы
•   ⁠обвал нарциссической экспансии

Онкогенные травмы - внутриутробные, орально-каннибалистические, инцест с тяжелым насилием.

Эти травмы ярко иллюстрирует концепция травмы французского психоаналитика Уари Майди. Он описывает травму не просто как событие, а как момент совпадения фантазии и реальности — момент, когда внешнее событие как будто подтверждает бессознательную конструкцию субъекта. Почему это так разрушительно? Потому что фантазия в психике обычно имеет функцию контейнирования аффекта.

Когда она опредмечивается, она теряет символический статус и становится судьбой и может переживаться как онкогенный психологический тупик. Именно поэтому ранние агрессивные фантазии ребенка совпадая с реальностью в отношениях с онкогенным ранним объектом, приводят к тяжелейшей травматизации с высоким онкологическим риском.

Здесь нужно сделать следующий шаг и выстроить континуум состояний тела, в котором меняется не только уровень тревоги, но прежде всего психический статус тела, способ обращения с аффектом и место тела в экономике самости.

Это позволяет различить три принципиально разные конфигурации, которые внешне могут выглядеть сходно (страх болезни, внимание к телу), но структурно различаются.

I. Ипохондрическое тело — тело как selfobject
Здесь тело выполняет функцию, которую не смог выполнить объект. Отщеплённые части Self не интегрированы и ищут опору. Тело становится источником подтверждения существования, целостности, саморегуляции, cимптом организует психическое пространство: лучше больной орган, чем распадающееся Я. Аффективным ядром становятся тревога распада, страх утраты связности, пустота. Тело находится в статусе тревожащей, но необходимой опоры.

II. Канцерофобическое тело — тело как место скрытой катастрофы
Здесь происходит качественный сдвиг. Тело больше не удерживает Self, а становится местом утраты доверия. Если в ипохондрии тело используется для стабилизации, то в канцерофобии тело переживается как непрозрачное, внутри него предполагается автономный разрушительный процесс, контроль больше не даёт успокоения. Возникает фантазия скрытого, уже начавшегося разрушения. Тело перестаёт быть selfobjectом и становится «чужим». Аффективным ядром становятся ужас уничтожения, переживание предательства тела, тревога обреченности. Тело находится в статусе подозреваемой территории.

III. Онкологическое (реально больное) тело — тело как событие реальности
Третий уровень — это не просто усиление тревоги, а изменение всей сцены.
В случае болезни фантазийная катастрофа сменяется конкретной реальностью и тело снова становится определённым. Очень часто наблюдается снижение диффузной тревоги. Болезнь возвращает границы: появляется диагноз, медицинская сцена, внешний объект (врач, лечение). То, что было недифференцированной угрозой, получает форму. Аффективное ядро это страх, горе, но нередко — уменьшение безымянного ужаса.
Тело находится в статусе события, а не фантазии.

Итак
  ипохондрическое тело — это тело, в которое помещена психика;
  канцерофобическое тело — это тело, из которого психика изгнана;
  онкологическое тело — это тело, которое возвращает психику к реальности.

Пациент не в состоянии отличить собственную ипохондрическую фантазию от телесной интуиции – потому что они идентичны в своих проявлениях и потому что ипохондрическую фантазию невозможно «отпустить».

И главным рабочим инструментом становится контрперенос аналитика, в первую очередь его соматический контрперенос.

Соматический контрперенос — это переживание аналитиком телесных состояний, индуцированных бессознательной коммуникацией пациента и отражающих те аффекты и фантазии, которые в психике пациента не получили символизации. По сути, это «разговор» тела с телом. Соматический контрперенос можно считать формой диагностики структуры фантазии тела.

Тело аналитика может становиться:

•   местом затопленности вытесненной психикой пациента,
•   местом опустошения,
•   или местом встречи с реальностью.

О границах соматического контрпереноса

Важно различать телесно переживаемый контрперенос и реальный соматический симптом аналитика.

Тело аналитика действительно может становиться чувствительным индикатором несимволизированного материала пациента. Однако подлинный соматический симптом (стойкая боль, воспаление, обострение хронического процесса, нарушение сна, соматическое расстройство) возникает лишь в двух случаях.
  Когда материал пациента резонирует с собственной психосоматической уязвимостью аналитика.

Если у аналитика существует неинтегрированная зона — личная травма, не до конца переработанный конфликт, уязвимый орган или психосоматическая предрасположенность, — материал пациента может активировать именно эту область.

Если переработка невозможна, напряжение может перейти в соматический регистр.
  2. Когда у пациента имеется реальное соматическое заболевание
Во этом случае телесная реакция аналитика возникает не из-за фантазии о теле, а из-за встречи с телесной реальностью пациента.

Работа с онкологией, тяжёлой аутоиммунной патологией, органической деградацией — это контакт с пределом.
Здесь аналитик может переживать:
  устойчивое ощущение тяжести, вплоть до одряхления всего тела или отдельных органов
  телесную усталость, вплоть до иммунодефицитного состояния
  соматическую тревогу с изменением сна
  иногда кратковременные локализованные в сессии психосоматические реакции.

Но это не «заражение» и не мистическая передача. Это реакция на постоянное присутствие темы конечности, распада, угрозы жизни.

Во всех остальных случаях соматический контрперенос остаётся лишь компонентом эмоциональной контрпереносной реакции аналитика.

Ипохондрия стоит на ступень выше онкологического процесса по способности пациента репрезентировать внутреннюю реальность.

В ипохондрическом переживании психика ещё говорит — пусть языком тела, но всё же в символической форме. Когда же психика начинает проваливаться даже в таком способе репрезентации, исчезает возможность удерживать внутреннее в слове и фантазии. Тогда переживание может принимать форму неизбежности отреагирования в действии — в соматическом событии. Это субъективно переживается как фатальность, как «неизбежность рака».

Однако реальная соматизация в такой ситуации вовсе не обязана воплощаться именно в онкологическом процессе. Речь идёт не о прямой причинности, а о снижении способности психики к символизации: когда представление рушится, тело начинает говорить иначе — но его «речь» не предопределена конкретным диагнозом.

Итак, главный вывод: канцерофобия может быть как формой ипохондрического конфликта, так и выражением телесной интуиции — однако структурно это разные процессы. Решающее различие проходит не по уровню тревоги, а по статусу тела в экономике самости и по степени сохранности символизации, в континууме ипохондрическое – канцерофобическое – онкологическое тело.

Ипохондрия — более символизированная форма страдания; когда способность к репрезентации рушится, переживание может субъективно ощущаться как «неизбежность рака», однако это не означает прямой психогенной причинности онкологии. Речь идёт о степени сохранности психической переработки, а не о детерминации диагноза.

Особое значение придаётся соматическому контрпереносу аналитика как диагностическому инструменту различения структуры «фантазий тела» и реальной телесной угрозы.