Мать хочет убить своего ребенка! Звучит как что-то абсолютно противоестественное, а не просто патологическое. Как что то, что автоматически делает женщину не только асоциальной, но и опровергающей законы живой природы. Материнство культурно нагружено почти сакральным запретом на ненависть: хорошая мать может устать, раздражаться, злиться, даже исчезнуть, но хотеть уничтожить собственного ребёнка она не может. А между тем это желание существует и, возможно, встречается гораздо чаще, чем нам хотелось бы думать. На разных уровнях личностной организации, в разных формах — от едва различимого бессознательного импульса до вполне осязаемого насилия. И не только в индивидуальной психике. Большая группа тоже умеет превращаться в Мать, которая рожает детей, а затем требует их в жертву. 

И я думаю, что пришла пора об этом поговорить

Причем речь идет не о том, как женщина в экстремальной ситуации принимает решение пожертвовать жизнью своего ребенка ради спасения других детей, семьи или рода (на уровне большой группы – так Родина-мать жертвует своими детьми), опираясь на свою способность беременеть и рожать - создавать новых детей, условно репарировать сделанное. Это также очень спорная и трагическая ситуация - но совершенно другая. Я хочу поговорить о желании именно убить именно свое дитя.

Материнская ненависть не обязательно начинается с ребенка. Иногда он просто оказывается самым удобным адресом.

Можно ненавидеть его отца — и обнаруживать его лицо в лице собственного сына. Можно ненавидеть свою мать или своего отца и вдруг услышать их интонации в детском крике. Можно ненавидеть себя — и тогда ребёнок, состоящий буквально из твоего тела, оказывается соблазнительным экраном для проекции собственной суицидальности или самоповреждающих импульсов.

Наконец, в ребёнка можно эвакуировать травму. Это слово — эвакуировать — здесь весьма существенно. Не рассказать о травме. Не вспомнить её. Не оплакать. Не символизировать. А вынести её из себя.

Психика избавляется от того, что не может удерживать внутри, примерно так же, как организм пытается избавиться от яда. Только контейнером для этого психического яда становится другой человек.

И если этим человеком становится собственный сын или дочь, начинается одна из самых жестоких перверсий: мать размещает в малыше то, что когда-то уничтожало её саму, а затем начинает защищаться уже от ребёнка.

Она ненавидит его за то, что сама в него поместила – свою довербальную рану, контакт с которой неизбежно запускает перверсию.

Мы привыкли представлять травму как событие. Но иногда удар наносит пустота. Младенческая травма часто устроена именно так: не произошло того, что должно было произойти. Не пришло тепло. Не пришла грудь. Не пришёл взгляд. Не возникло успокоение. Не появился взрослый, способный выдержать младенческое возбуждение и вернуть его ребёнку в переносимой форме.

И остаётся пустота.

Но эта пустота — не ничто. Она может стать первым психическим опытом катастрофы. Особенно если отсутствие ожидаемого сопровождается агрессией взрослого или его вторгающимся сексуальным возбуждением. Тогда возможность принять объект внутрь как хороший, поддерживающий и опорный оказывается заблокированной. А в поверхность тела имплантируется омертвляющая парализующая пустота.

Так тело хранит то, для чего когда-то не нашлось психической репрезентации.

И вот появляется собственный младенец. Он голоден. Кричит. Требует. Не спит. Цепляется. Нуждается в теле матери. И происходит страшная подмена - мать думает, что чувствует ребёнка, — а на самом деле начинает чувствовать себя-младенца вместо него.

Такая телесная память может быть ошибочно квалифицирована как эмпатия. Собственный голод возвращается через его голод. Собственное отчаяние — через его крик. Собственная беспомощность — через его абсолютную зависимость.

Но поскольку источник переживания экстернализован и находится условно снаружи, ребёнок постепенно превращается в того, кто «делает это со мной». И из невинного младенца он превращается в предателя, преследователя, насильника и убийцу. 

И тогда возникает психическая логика, чудовищная снаружи и безупречная изнутри: если источник смертельной опасности — ребёнок, значит, чтобы выжить, нужно уничтожить ребёнка.

Здесь мы подходим к связи созависимости и перверсии.

И то, и другое явление – суть экстернализация своей структуры, обусловленная невозможностью интегрировать все части себя и весь свой опыт. То, что невозможно удерживать внутри, приходится размещать снаружи – однако стратегически эти процессы сильно различаются.

Созависимость говорит: «Будь снаружи, но никуда не уходи. Ты должен носить мою часть и оставаться под моим контролем».

Перверсия же нацелена на уничтожение: «Убей то, что я не могу вынести, или дай мне убить это в тебе».

Поэтому созависимость удерживает объект, а перверсия в пределе стремится расправиться с его содержимым. И та и другая организация связаны с насилием, пограничностью, тяжелой инфантильностью и сопротивлением нарциссической травмы любому подобию взросления. А перверсная созависимость матери и ребёнка и вовсе представляет собой чудовищную трагическую ловушку.

Ребёнка нельзя отпустить — потому что в нём хранится часть матери.

Ребенка невозможно терпеть — потому что в нём хранится невыносимая часть матери.

И тогда желание уничтожить ребёнка приобретает ещё один смысл — это попытка уничтожить контейнер вместе с его содержимым.

Перверсия стремится уничтожить травму или одержать над ней победу. Но если ранняя травма стала структурирующим элементом личности, избавиться от неё невозможно, не разрушая собственную психическую конструкцию – и получается двойное убийство.

Мать пытается победить то, что убивает её, — помещая свою травму в свое дитя. Ребёнок становится контейнером смертельной опасности и потому сам начинает переживаться как смертельная опасность. 

Начинается страшный монолог:
- я не могу тебя отпустить, потому что ты - часть меня.
- я не могу тебя выдержать, потому что ты - худшая часть меня.
- я должна контролировать тебя, чтобы контролировать себя.
- возможно мне нужно уничтожить тебя, чтобы не встретиться с собой.

Именно здесь созависимость перестаёт быть историей про «слишком сильную любовь» - и становится материнской перверсией.

Отношения матери и ребенка, даже самые здоровые - всегда очень телесные, ведь когда-то у этих двоих тело и правда было общим. И значит созависимость у них — это соматическая созависимость, которая особенно беспощадна. В обычной созависимости между двумя людьми всё-таки сохраняется хотя бы иллюзия расстояния: вот моё тело, вот твоё. В соматической даже минимальной дистанции уже не остается. Тело ребёнка становится сценой для материнской психической драмы.

Ему предлагается заболеть, страдать, не справляться, разрушаться, быть слабым, опасным, неблагодарным — опредмечивая материнскую травму. На него оказывается давление становиться источником нарциссического страдания матери: унижения, обречённости, беспомощности, бессильной ярости. И ребёнок, помещённый в такую систему отношений, так или иначе начинает оправдывать ожидания. 

Не потому, что мать сознательно приказала ему заболеть или разрушить свою жизнь. Психика поврежденной в довербальный период женщины вообще редко пользуется настолько примитивными средствами коммуникации, как слова.

Есть материнская любовь, которая кормит, защищает и - отпускает.

А есть «любовь», которая выставляет счёт:
- я родила тебя.
- я растила тебя.
- я пожертвовала собой.
- я дала тебе жизнь - Теперь верни!

И маленький человек должен расплачиваться собственной жизнью за то, что когда-то получил её. В такой конструкции взросление ребёнка переживается матерью почти как кража. Он забирает себе то, что, по её бессознательной логике, принадлежит ей: своё тело, сексуальность, выбор, партнёра, удовольствие, отдельную жизнь. И сепарация может переживаться не как нормальное развитие, а как предательство - Я дала тебе жизнь — а ты посмел сделать её своей!

И вот здесь желание удержать и желание уничтожить оказываются неожиданно близко. Потому что мёртвый ребёнок — в буквальном или символическом смысле — наконец перестаёт уходить.

У этой истории есть оборотная сторона – сторона ребенка. Если мать бессознательно требует от него уничтожения себя ради сохранения связи, ребёнку приходится сделать противоположное: уничтожить связь ради сохранения себя.

И он убегает - иногда физически, иногда эмоционально. Иногда становится холодным, иногда перестаёт нуждаться, иногда больше никому не доверяет. Иногда всю жизнь выбирает отношения, в которых близость заранее обречена, потому что слишком хорошо знает: любовь — это место, где тебя однажды могут съесть.

Такой ребёнок вынужден сам совершить убийство - не матери, а любви к матери. А вместе с ней — доверия, зависимости, надежды на другого, иногда способности любить вообще. Потому что, когда первый объект любви одновременно становится источником смертельной опасности, любовь становится капканом. 

И, возможно, это одна из самых тяжёлых форм трансгенерационной передачи травмы: мать пытается убить в ребёнке свою собственную младенческую катастрофу, а ребёнок, чтобы выжить рядом с ней, вынужден убить в себе того младенца, который всё ещё хочет к маме.