Иногда климакс может быть похож на психосоматический парадокс. И тогда он переживается не как мучительный переход от одной телесной идентичности к другой, а как освобождение!

Женщина перестает менструировать, утрачивает фертильность, тело совершенно недвусмысленно сообщает ей о завершении огромного периода жизни — а ей почему-то хорошо. Иногда даже подозрительно хорошо.

Вместо привычной печали приходит облегчение, апатия и тревога сменяются вдохновенной активностью, вместо переживания утраты наступает эйфория. Мы настораживаемся и думаем – что такое? Включилась маниакальная защита? Потому что далеко не всякое облегчение означает принятие. Иногда праздник начинается потому, что наконец умер тюремщик.

Итак, возможно мы имеем дело с психосоматическим парадоксом? Так в психологии называют ситуацию, когда тяжелое соматическое событие неожиданно приводит к эмоциональному подъему. Тело болеет, а психике становится легче.

На первый взгляд это и впрямь противоречит здравому смыслу. Но бессознательное вообще плохо воспитано и крайне редко следует логике. Если симптом или соматический процесс были включены в сложную систему взаимоотношений наших внутренних объектов, их изменение далеко не всегда означает потерю. И тогда вопрос звучит уже иначе: от чего именно избавилась женщина, утратив фертильность? И как менопауза оказалась освобождением?

Обычно климакс принято описывать в терминологии перехода: принятие возраста, ревизия идентичности, прощание с фантазией о бессмертии, поиск новых инвестиций. Все это естественно и психологически достоверно.

Однако иногда мы видим совсем другую картину. Женщина не столько принимает потерю репродуктивности, сколько торжествует по поводу ее окончания. И если это торжество сопровождается воодушевлением и восторгом, я бы не спешила называть его зрелым принятием, ибо принятие все-таки предполагает встречу с утратой. Эйфория часто означает более дешевую сделку: утраты не было, потому что терять было нечего. Или - у меня отняли то, что никогда не было моим.

Такое случается, если женщина бессознательно проецирует на свою репродуктивную систему преследующий внутренний объект. И менструация, беременность, сексуальность, способность рожать не переживаются как работа собственного тела, они становятся территорией, контаминированной Другим - и чаще всего первым оккупантом оказывается мать.

Это совсем не значит, что реальная мама была настоящим чудовищем. Психоанализ вообще далек от уголовного преследования родителей, мы скорее про разборки во внутреннем мире. И там материнский объект может быть очень далек от картины «Мадонна с младенцем».

Это может быть убивающая мать — та, рядом с которой собственная женственность переживается дочерью как опасность. Может быть мать поглощающая, для которой сепарация ребенка равна предательству. Может быть нарциссически преследующая мать, для которой дочь существует как расширение ее собственного тела, судьбы, красоты, молодости и материнства. И наконец — мать инфантильная. Та самая, которую дочь сначала должна эмоционально родить, потом вырастить, а затем всю жизнь носить на руках.

В таком случае собственная репродуктивность женщины оказывается странно населенной. Там слишком много матери. Она менструирует — как дочь матери, беременеет — вместо матери, рожает для матери, не рожает — опять-таки в диалоге с ней. И тогда прекращение репродуктивной функции может бессознательно переживаться как выселение матери - наконец мое тело перестало быть филиалом материнского тела! И климакс превращается в праздничный банкет с фейерверками и салютами…

А иногда в репродуктивной системе поселяется отец. Внутренний объект, олицетворяющий мужской взгляд на женщину как на тело для использования. В его мире она существует постольку, поскольку и пока молода, сексуально привлекательна, доступна, способна возбуждать, обслуживать, беременеть и рожать. Она не человек, не субъект желания, она покорная самка с человеческим лицом. И женщиной, у которой внутренний отец именно таков, фертильность может бессознательно переживаться не как могущество, а как уязвимость. Пока тело способно зачать, оно как будто остается открытым для вторжения - а климакс внезапно закрывает границу. Проход запрещен - репродуктивная территория демилитаризована! И женщина чувствует облегчение, которое невозможно объяснить только гормональными бурями.

Однако свалить все на родителей тоже не получится. После матери и отца за женским телом довольно быстро приходит социум, сначала малый - семья, родственники, партнеры, потом большой - культура, медицина, реклама, социальные нормы. И все они иногда проявляют удивительное единодушие в своем желании объяснить женщине, для чего существует ее тело.

Будь красивой! Будь желанной! Рожай! Не рожай слишком рано! Не рожай слишком поздно! Почему только один? Следи за собой! Не старей! Старей достойно! И так далее, и так далее…

Общество может сколько угодно декларировать женскую свободу, одновременно агрессивно сводя ценность женщины к молодости, сексуальной привлекательности и репродуктивной состоятельности.

И женщина прекрасно адаптируется, но вот только сверхадаптация — штука коварная. Можно великолепно приспособиться к среде, которая тебя ненавидит - а потом принять ее ненависть за свою собственную.

Если окружающий мир достаточно долго сообщает женщине, что ее ценность определяется качеством функционирования тела, она перестает протестовать и начинает выполнять условия договора, которого она никогда не подписывала. Под давлением такой среды агрессия ее Суперэго стремительно растет и преследователь больше не нужен — женщина прекрасно справляется сама. Она контролирует вес, возраст, лицо, грудь, сексуальность, менструацию, способность нравиться, способность рожать - она одновременно сама себе и надзиратель и заключенная.

И тогда климакс способен произвести поразительный эффект - он прекращает не столько менструацию, сколько эксплуатацию. И именно поэтому может возникать парадоксальная эйфория – и не потому, что женщина великолепно приняла старение, или мудро перешла в новый жизненный этап, и даже не потому, что ей безразлична утрата фертильности. А потому, что вместе с фертильностью неожиданно рухнуло крепостное право. Исчезла функция, вокруг которой десятилетиями роились контроль, страх, обязанность, нарциссическая оценка и чужое желание.

И вот здесь опять появляется психосоматический парадокс - то, что сознательно должно было переживаться как потеря, бессознательно переживается как спасение. Тело утратило репродуктивность, а женщина — возможно, впервые — получила его обратно.

И вместо вопроса - «Почему она так хорошо переносит климакс?» - мы задаем другой - «Кому до этого принадлежало ее тело?»