Сексуальное насилие над ребенком разрушает именно эту основу. Это не только травма тела — это вторжение в первичный нарциссизм, в само ощущение: «я существую», «мое тело принадлежит мне», «я достоин защиты». Другой использует тело ребенка для собственного возбуждения — и тело перестает быть домом. Оно становится оккупированной территорией.

Особенно разрушительно насилие со стороны значимого взрослого. Ребенок сталкивается с психически неразрешимым парадоксом: тот, кто должен защищать, одновременно пугает, возбуждает и использует. Любовь смешивается с угрозой, привязанность — с унижением. Позже близость начинает переживаться как нечто потенциально опасное: как будто каждая любовь приходит с пунктом о вторжении, записанным мелким шрифтом.

Многие аналитики — от Ференци до Макдугалл — подчеркивали, что детская психика не способна переработать сексуальное возбуждение. Оно переживается не как ожидание удовольствия, а как перегрузка, вторжение, иногда как короткое замыкание. В дальнейшем сексуальность либо подавляется, либо становится единственным способом почувствовать себя живым. Становится дефибриллятором для непрерывно распадающейся, мертвеющей самости.

Не менее значимым является повреждение нарциссической ценности Я. Очень часто ребенок бессознательно переживает насилие как доказательство собственной плохости, дефектности или ничтожности. Возникают фантазии: «со мной что-то не так», «я сам это вызвал», «меня используют, потому что я ничто». Психоанализ связывает это с особенностью детской психики сохранять образ всемогущего и необходимого объекта даже ценой разрушения собственного Я. Для ребенка оказывается не так опасно считать плохим себя, чем признать ужасающим того, от кого он полностью зависит.

Современные объектные теории рассматривают сексуальное насилие как катастрофу символизации. Ребенок не способен назвать происходящее словами и психически переработать переживание, поэтому травма продолжает существовать через тело, повторение, аффективные вспышки, диссоциацию, соматизацию и разрушительные формы отношений. При этом последствия травмы не являются одинаковыми для всех и наличие «свидетельствующего другого» часто становится решающим для сохранения ядра нарциссической целостности.

Но если сексуальную травму наносит cэлфобъект, ситуация становится поистине катастрофической. Ребенок зависит от сэлфобъекта не только эмоционально, но и структурно: через него он регулирует аффекты, удерживает самооценку, поддерживает чувство непрерывности собственного существования и организует внутренний мир. Разрушается сама система психической регуляции. Тот, кто должен был собирать Я, начинает его разрушать. Источник успокоения одновременно становится источником ужаса и перевозбуждения.

Любовь начинает переживаться как вторжение. Забота — как захват. Близость — как стирание границ. В дальнейшем человек может бессознательно искать отношения, где его используют или поглощают, потому что именно так когда-то ощущалась связь с жизненно важным объектом.

Если сексуализированное внимание было единственной доступной формой эмоционального контакта, возникает трагическая формула:

«если меня не желают — меня нет». Использование начинает переживаться как подтверждение существования.

При обычной травме Я пытается опереться на хороший объект, чтобы сохранить внутреннюю устойчивость. Однако в ситуации сексуализированного насилия сам объект, поддерживающий Я, становится источником травмы.

У травматика оказывается поврежден первичный нарциссизм — базовое чувство целостности и права быть живым. И тогда извращается сам способ психического восстановления. Вместо развития психика организуется вокруг попыток избавиться от «плохого» — боли, распада, невыносимого аффекта. Не жить, а постоянно выносить мусор из горящего дома.

Именно здесь, на мой взгляд, рождается суть перверсии, если мы видим ее в инверсии базовых человеческих ценностей и дегуманизации другого в отношениях: насилие начинает выполнять сэлфобъектные функции.

Прежде всего оно становятся способом спасения психики от распада. Перверсивный акт структурирует внутренний хаос, создает иллюзию контроля и восстановления целостности за счет избавления от невыносимого напряжения путем эвакуации травматического опыта вовне. И применение насилия становится страшной заменой взгляда матери – зеркалящего сэлфобъекта, «собирающего» младенца из первичной фрагментации. Такая сборка ощущается эйфорическим удовольствием и восторгом для того, кто пребывает под постоянной угрозой аннигиляции. И это океаническое чувство легко путается с сексуальным удовлетворением, оргастическим переживанием.

Одновременно перверсия становится способом разыгрывания травмы. То, что когда-то было пережито пассивно, воспроизводится в активной форме. Через повторение субъект пытается овладеть травматическим опытом, придать ему форму, перевести беспомощность в контроль. Идентификация с агрессором становится попыткой обрести хоть какого-то бога — пусть даже очень садистичного, обретает идеализируемый сэлфобъект.

Функцию alter-ego выполняет валидация травмы в перверсивном сценарии. Он может создавать эффект «зазеркалья», в котором вновь и вновь подтверждается исходное переживание: использование, унижение, захваченность или превращение человека в объект чужого желания. Парадоксальным образом повторение травматической сцены может переживаться как единственный способ сохранить связь с собственной историей и внутренней реальностью. Психика иногда цепляется даже за ад — лишь бы не провалиться в пустоту.

Кроме того, перверсия – как и любая травма - часто становится способом установления связи. В ее основе может лежать бессознательная попытка восстановить исходную связку «насильник — жертва», поскольку именно такая форма отношений однажды оказалась связана с интенсивностью, близостью и переживанием существования. Насилие и связь перемешиваются, психически сливаются друг с другом.