И вправду любовь может как питать человека, так и разрушать его. И в отношениях с одним партнером наш пациент чахнет, а влюбившись в другого – расцветает. Почему же человеческое тело может заболевать в интимной коммуникации? Почему даже в самых глубоких и прочных связях любовь может становиться не поддержкой, а фактором разрушения?

Психоаналитическая психосоматика предлагает нам рассматривать телесные заболевания не только как биологические события, но и как формы символизации тех психических процессов, которые не нашли иного выражения. В этом контексте особый интерес представляет вопрос о том, каким образом определённые структуры отношений могут включаться в соматическую судьбу субъекта.

Итак, когда любовь может становиться разрушительной? Самые опасные отношения – это отношения созависимости. В них размещается расщепление, фрагментация личности обоих участников получает подкрепление и пространство для маневра, связь в паре осуществляется в основном за счет перекрестных проективных идентификаций. В языке теории объектных отношений созависимость в отношениях можно понимать как особую форму взаимного использования внутренних объектов, при которой партнёры не столько встречаются как два субъекта, сколько обмениваются частями своих психических структур. Происходит следующее:
• один партнёр проецирует свою часть (например, младенческую беспомощность, зависимость, агрессию, нужду) в другого;
• второй партнёр принимает и начинает нести эту часть, организуя вокруг неё своё поведение. И в свою очередь проецирует на партнера то, что «мешает» во внутренней реальности

Так возникает комплементарная пара внутренних объектов, распределённых между двумя людьми. Например:
• один становится носителем слабости и зависимости (детской части),
• другой — носителем силы, контроля и спасения (родительской). Но эти роли — не просто социальные маски; они отражают разделённые части одной психической конфигурации.

Можно говорить о своеобразной психической “экстернализации структуры”. То, что внутри одного субъекта не может быть интегрировано (например, агрессия, нужда, зависимость, беспомощность), выносится в другого человека. Партнёр начинает функционировать как контейнер, носитель вытеснённого аффекта,
или воплощение отвергнутой части Я.

В этом смысле созависимая пара становится единой психической системой, где структура личности распределена между двумя людьми. Ключевым механизмом здесь является проективная идентификация.

Созависимость поддерживается тем, что каждый партнёр получает через другого доступ к части себя, которую он не может удерживать внутри. Внутренне это переживается как необходимость другого для психической устойчивости. Поэтому расставание в таких отношениях часто переживается как потеря части себя, психическая ампутация, разрушение внутренней структуры. В объектно-отношенческой перспективе созависимая пара часто воспроизводит ранний внутренний конфликт субъекта.

То, что не может быть удержано внутри (например: любовь и агрессия, автономия и зависимость, контроль и беспомощность), распределяется между двумя людьми.

Но созависимость — это не просто эмоциональная привязанность или структурное искажение, а глубинный сбой механизма саморегуляции личности. Она зарождается в теле и имеет не только психодинамическое, но и глубокое физиологическое основание. В условиях дефицитарного детства, особенно при эмоционально холодных или непредсказуемых родителях, у ребёнка развивается сверхнастороженная нервная система. Нейронные связи, отвечающие за ожидание поддержки и безопасности, пропитываются тревогой, чувством вины и необходимостью «приспособиться ради любви». В результате формируется гиперчувствительная регуляция по оси: «Чтобы остаться рядом — нужно отказаться от собственных импульсов».

Во взрослой жизни подобная структура психики с высокой степенью вероятности притягивается к непредсказуемым объектам. Формируется гормональный маятник: дофамин — в фазе сближения, кортизол — в период дистанцирования, окситоцин — на этапе псевдо-успокоения. Этот процесс напоминает наркологический цикл с фазами подъёма, ломки и временного облегчения. Если в анамнезе личности присутствует опыт брошенности, предательства или хронической эмоциональной недостаточности, базовое доверие к миру может быть существенно деформировано. На физическом уровне это проявляется хроническими мышечными зажимами, нарушениями сна, отсутствием базовой релаксации, а порой и вегетативными расстройствами — такими как проблемы с ЖКТ, тахикардия или гипотония. Даже осознавая разрушительный характер связи, человек часто не может разорвать её из-за глубокой феромональной и телесной привязанности, сформированной через сексуальный контакт или длительное телесное слияние. Организм начинает воспринимать партнёра словно опиум: его отсутствие вызывает физиологическую тревогу, а появление — временное облегчение.

Или она переживает ребенка как собственного убийцу, пожирающего её изнутри и разрывающего на части, что символизирует её собственную вытесненную ненависть к матери. Параноидных идей может быть множество. Независимо от того, в какие формы облекается материнская фантазия, суть остается неизменной — ребёнок становится контейнером для «плохих», садистических импульсов матери.

И такая мать, отказываясь выступать в роли эмоционального контейнера для агрессивных импульсов ребёнка, фактически препятствует его развитию. Она не позволяет наладить связь между возбуждением, желанием, аффектом и разрядкой, что способствует формированию у ребёнка так называемых оператуарных зон.

Природа не терпит пустоты ни в своем соматическом, ни в психическом проявлении. Именно поэтому пустоты становятся «зонами риска» — они особенно уязвимы для проекций и служат мишенью для проективных идентификаций.

Существует три основных ситуации, в которых соматическое проявление психологической защиты через проективную идентификацию становится смертельно опасным:
  Внутреннее размещение проекции онкогенного родителя или партнера, символизирующего родительскую фигуру.
  Потеря возможности проецировать собственный отщепленный «сырой» аффект.
  Идентификация с человеком, умершим от онкологического заболевания, смерть которого вызывает чувство вины.

Кто же такой онкогенный партнер?

Опираясь на концепцию британского психоаналитика Кристофера Болласа, изложенной в эссе «The Structure of Evil», мы можем говорить об онкогенном партнере как об объекте, в отношениях с которым совершается Зло.

У Кристофера Болласа зло не является отдельным «объектом» или влечением. Оно возникает в определённой конфигурации объектных отношений, где нарушается сама возможность субъективности — своей и чужой.

В нормальных объектных отношениях другой переживается как отдельный психический центр — с желаниями, внутренней жизнью, непредсказуемостью.
В конфигурации зла:
  объект редуцируется до функции,
  он нужен не для встречи, а для использования,
  его субъективность переживается как угроза.

Другой существует лишь постольку, поскольку регулирует напряжение, подтверждает всемогущество или служит контейнером для отвергаемых частей Self. По сути, спасает от распада, который постоянно переживается как актуальный или неминуемый. То есть отношения не предполагают сотрудничества, а строятся вокруг эксплуатации психической функции объекта.

Боллас показывает, что в основании этой конфигурации лежит непереносимость зависимости.

Ранний опыт нужды в объекте переживается как унижение или опасность. Поэтому субъект отрицает собственную зависимость и грубо превращает другого в зависимого.

Возникает парадокс: объект жизненно важен, но сама нужда в нём должна быть уничтожена. Отсюда — холодность, контроль, унижение, расчеловечивание другого.

Зло направлено не только наружу. Оно связано с разрушением внутреннего хорошего объекта, способного утешать, символизировать, выдерживать аффект. Когда такой внутренний объект ослаблен или атакован, внешний начинает восприниматься как источник вторжения. И тогда разрушение другого может становиться способом защиты внутреннего мира от распада. Причем это разрушение обязательно должно быть совершено путем предательства, зло должно быть причинено под видом добра, тому, кто полностью зависит и доверяет.

Другой становится опасным ещё и потому, что он пробуждает «непомысленное известное» (unthought known) — непрожитый опыт, который хранится только в теле.

Поэтому зло в объектных отношениях у Болласа — это не стремление к разрушению ради разрушения, а устойчивый способ избежать переживания психического распада через уничтожение субъективности другого в отношениях с ним. У Болласа зло часто переживается не как ненависть, а как психическая пустота, где объект перестаёт быть живым.

Раковую опухоль можно представить не только как оператуарную зону, наполненную спроецированным Злом, но и как телесное воплощение фантазии инцестуозного эмбриона — образования, возникающего внутри собственного тела и одновременно воспринимаемого как своё и чужое. Это не чужой человек и не внешний объект, а часть самого субъекта, которая начинает существовать автономно, вне закона различия и границ.

В фантазии инцеста стирается фундаментальное условие психического развития — различие между Я и Другим, между поколениями, внутренним и внешним. Возникает замкнутый контур самопорождения: жизнь, рождающаяся не из встречи с иным, а из обращения к самому себе. В этом смысле опухоль может символически восприниматься как «беременность самим собой» — рост без отношений, развитие без обмена, существование без признания инаковости.

В клиническом опыте пациента подобная фантазия иногда проявляется как ощущение чужеродного ребёнка внутри себя, сопровождаемое чувством стыда или вины за «неправильную» внутреннюю жизнь, либо как тревожное переживание того, что тело порождает нечто, выходящее из-под психического контроля. Как беременность от Сэлф-объекта.

Конечно, для того чтобы внутренний конфликт нашего пациента развернулся именно как онкология, нужен не только онкогенный партнер, нужна определенная предрасположенность и онкогенная ситуация.

Предрасположенность определяется составом и наличием онкогенных травм, которые включают в себя внутриутробные травмы, травмы орально-каннибалистического этапа развития, а также реализованный инцест с проявлениями тяжелого насилия. Такие травмы оказывают значительное влияние на формирование онкологического, нарциссического, истерического и депрессивного типов личности, связанных с процессом инкорпорации или «проглатывания» травматического опыта.

Понимание того, как жизненная ситуация может стать онкогенной, начинается с определения «фантазии тела».

По Джойс МакДугалл, фантазии тела — это бессознательные сценарии событий, которые не были осмыслены или пережиты на психическом уровне и поэтому проявляются через телесные ощущения, симптомы или заболевания. Через воспоминания тела и ассоциации тела.

Например, травмы, переживания которых сопровождаются диссоциацией от тела, фиксируются именно в теле: психика условно отделяется от него и не участвует в переработке произошедшего. Нерепрезентированные, довербальные и трансгенерационные травмы остаются исключительно телесными, так как их психическая переработка невозможна — за невозможностью быть опосредованной речью.

К онкогенным ситуациям относятся:
  Ретравматизация онкогенной травмой
  Отношения с онкогенным партнёром, приводящие к накопительному стрессу
  Потеря эмоционального контейнера для обработки нарциссической травмы
  Крах нарциссической экспансии

Во всех этих ситуациях фантации тела могут реализоваться как соматическое саморазрушение.

Не знаю, как вы, а я уже задалась вопросом - Что же такое любовь и стоит ли её бояться?

Думаю, что безопасной и для психического, и для соматического здоровья является зрелая любовь.

Согласно клинической теории Отто Кернберга, зрелая любовь возникает только тогда, когда в психике человека интегрированы как положительные, так и отрицательные образы объекта — то есть когда преодолено расщепление.

Эрих Фромм подчёркивает другую важную формулу зрелой любви: «Зрелая любовь — это союз, при котором сохраняется индивидуальность каждого». Иными словами, любовь не стирает различия между людьми, а наоборот, позволяет им сохранять свою уникальность.

Современный исследователь эго-психологии Мартин Бергман добавляет, что зрелая любовь возможна лишь при достаточно зрелом Я, способном к интеграции и принятию себя и другого. Таким образом, любовь — это не повод для страха, а путь к внутренней целостности и подлинной близости.

Его идея заключается в следующем:
• Любовь — это установка эго, которая интегрирует различные импульсы: сексуальные, агрессивные и нарциссические.
• Зрелая любовь предполагает способность принимать и выдерживать амбивалентность чувств.
• Она выходит за рамки простого повторения ранних объектов, включая в себя творческое и символическое отношение к другому.

По мнению Уайри Майди, от тревоги, порожденной близостью, в зрелых отношениях спасают аутентичность, нежность и красота.

Таким образом, воспитывая в наших пациентах в терапевтических отношениях способность к признанию субъективности и автономии другого человека, готовность к взаимному влиянию и диалогу, способность выдерживать уязвимость, амбивалентность и различия при формировании привязанности – мы не только помогаем им решить проблемы в отношениях, но и обеспечиваем им соматическую безопасность.