Долгое время перверсию понимали как выбор «неправильного» сексуального объекта или способа получения сексуального удовлетворения, не связанного с продолжением рода. Но постепенно стало ясно, что суть перверсии не столько в том, что человек делает, сколько в том, как он обращается с Другим. Так появилось понятие перверсивных объектных отношений: человек перестает быть живым субъектом и превращается в вещь, функцию или инструмент. И тогда сексуальность может вообще исчезнуть из этой сцены, а использование, контроль, унижение и циничное обращение с другим остаются. Остается насилие.

Существует два уровня перверсий.

Первый уровень, более высокий, обнаруживают у пациентов, которые могут обладать определенным уровнем развития символизации и иметь относительную способность к разрешению конфликта в фантазии. Теоретики психоанализа считают, что это эдипальные пациенты, которые формируют перверсию с целью справиться с кастрационной тревогой.
Второй, более низкий уровень, обнаруживают у пациентов, которые формируют перверсию для защиты от тяжелой деструктивности и тревог психотического регистра, связанные со страхом фрагментации и утраты идентичности. Группа этих пациентов характеризуется неспособностью к символизации и тенденцией к непосредственному отыгрыванию травматических переживаний с помощью сексуализированных постановок, которые, как правило, носят ригидный и вынужденный, компульсивный характер.

В этой статье мы поговорим о первом уровне.

Такая перверсия — это не способ функционирования личности целиком, это компромиссное образование, психический протез в целом сохранного человека с неким дефицитом. Если психосоматика жестикулирует органами, разыгрывая драму в театре тела, то перверсия создает историю этого дефекта на эротической сцене. Там, где психика еще способна сочинить сценарий, разыгрывание его становится сосудом для тревоги, стыда, агрессии и нарциссической боли. У таких пациентов объект не утрачен: сохраняется привязанность, способность любить и переживать другого как отдельного человека. Поэтому перверсия остается локальной, а не захватывает всю личность.       

С точки зрения Роберта Столлера в основе подобных сценариев лежит не столько страх кастрации, сколько травма унижения. Перверсия превращает пассивную рану в активную постановку: субъект становится режиссером того, что когда-то переживал как жертва. Возбуждение здесь работает как средство овладения тревогой.

Кернберг рассматривает такие спектакли как способ связать агрессию, зависимость и нарциссическую уязвимость. Перверсивный сценарий позволяет тебе приблизиться к объекту, не рискуя оказаться беззащитным перед ним. Секс анестезирует боль и тревогу зависимости. Это близость в тяжелых доспехах. 

Андре Грин идет еще дальше и говорит, что иногда перверсия защищает не от кастрации, а от омертвления психики. Тогда возбуждение выполняет функцию психической реанимации — поддерживает жизнь там, где она угасает.

Современный психоанализ все чаще рассматривает перверсию первого уровня как альтернативу соматизации. Пока психика может строить фантазию, конфликт живет на сцене. Когда сцена рушится — конфликт переселяется в тело.

Подытоживая вышесказанное, мы можем говорить о перверсии первого уровня как о любом (не только сексуальном) навязчиво повторяющемся сценарии отношений с неживым или дегуманизированным объектом или с объектом, редуцированным до живого, но не имеющего отдельной психики. Насилие в этой пьесе завуалировано и/или сексуализировано. Перверсивный сценарий здесь еще не полностью вытесняет психическую жизнь, а скорее становится специфическим способом разрешения эдипального конфликта.

На мой взгляд, основная задача такой перверсии – декастрация, восстановление самоуважения. Ресурс, жестоко и унизительно отобранный могущественным родителем, возвращается (правда иллюзорно) за счет разыгрывания сюжета с инверсией ролей.

Для того, чтобы понять как у человека формируется эта сомнительная привычка, в первую очередь нужно расширить понимание кастрации от локальной эдипальной угрозы до идеи кастрации у Франсуазы Дольто.

Для нее кастрация — это символический запрет и утрата, которые переводят ребенка от телесного, животного мировосприятия к миру речи, отношений и желания, развилка между увечьем и смыслом. Она описывает последовательность кастраций как последовательность этапов развития, на которых требуется отказаться от одного способа наслаждения ради рождения нового. Ребенок теряет грудь — и получает речь. Теряет исключительное обладание матерью — и получает желание. Теряет иллюзию всемогущества — и получает возможность любить.

Если утрата переживается как бессмысленное насилие, она оставляет шрам и превращается в увечащую кастрацию. Если же она получает символическое значение, то становится смыслообразующей — выходом на следующий этап развития. Смыслообразующая кастрация похожа на пересадку из тесного горшка в открытый грунт: что-то неизбежно отрывается, но именно благодаря этой потере становится возможен рост. Увечащая же кастрация подобна ампутации— жестокой потере без приобретения.

Тем или другим такая утрата становится с подачи родителей, это результат воспитания. Конституциональные особенности ребенка играют здесь безусловно важную, но не определяющую роль.

Дольто так описывает последовательность кастраций:

Первой идет пуповинная кастрация, которая происходит при рождении. В этот момент ребенок утрачивает физиологическое единство с материнским телом и взамен получает собственное тело отдельного существа.

Далее следует оральная кастрация с отлучением от груди и ограничением орального всемогущества. Дольто считала, что именно здесь закладываются основы символизации: грудь начинает замещаться речью и образом.

На третьем этапе - анальной кастрации – происходит освоение запретов, связанных с экскрементами, контролем тела и чистоплотностью. Малыш обнаруживает, что не может пользоваться своим телом, как угодно, и когда угодно. Происходит переход от всемогущества тела — к закону.
      
Первичная генитальная кастрация вводит запрет на инцестуозное обладание родителем и требует перехода от обладания объектом — к желанию объекта. По сути, это отказ от слияния и согласие на признание другого как отдельного субъекта.

Эдипова (генитальная) кастрация дает возможность принятия половых различий и поколенческих границ. Ребенок сталкивается с невозможностью занять место взрослого партнера родителя и переходит от фантазии о самодостаточности — к осознанию неизбежности нехваток.

И наконец на этапе пубертатной кастрации происходит переход ко взрослой сексуальности. Подросток должен отказаться от детских форм идентичности и принять реальность собственного пола, тела и сексуального желания, перейти от детского тела — к телу мужчины или женщины.

Итак, кастрации Дольто — это не потери, а линьки. Каждый раз психика сбрасывает слишком тесную кожу наслаждения, чтобы вырасти и врасти в новые смыслы. Там, где утрата становится символом, рождается желание. Там, где она остается раной, возникает симптом. У нашего с вами будущего перверта – проваливается прежде всего пуповинная кастрация – он психологически остается не отделен от тела матери.

Для этого может быть три основных группы причин:
·  мать любит ребенка, но не доверяет своей способности уберечь его вне своего тела.
·  мать заранее ненавидит ребенка и не хочет его рожать
·  мать сразу после родов куда-то уходит от новорожденного (на работу, в депрессию и т д) и не дает себе адаптироваться к его появлению на свет.
Во всех этих случаях женщина психологически остается беременной, а ребенок оказывается не в состоянии пережить пуповинную кастрацию.
       
Там, где ребенок остается вписан в тело матери, он оказывается парадоксально одинок перед всеми встающими перед ним жизненными задачами - ибо он не может рассчитывать на помощь того, кто не видит его отдельным (слабым и беспомощным) существом. Воспринимая ребенка как часть своего тела, мать бессознательно требует от него автоматического обладания всеми своими взрослыми навыками. И сталкиваясь с чередой витальных задач ребенок чувствует себя априори кастрированным – потому что просто не обладает по возрасту необходимым инструментарием для их самостоятельного решения. И он чувствует себя изувеченным – лишенным того, что у него должно быть. Во всяком случае, с точки зрения родителей. Ответственность за это увечье он возлагает на мать, и у него есть для этого определенные основания. Так формируется мстительное желание обратить калечащую кастрацию на того, кто тебя кастрировал. И в эдипальной ситуации это желание разыгрывается особо яркими красками, разгорается бенгальским огнем. А общее с матерью тело становится жестокой ловушкой, превращая эдипальную кастрацию в мстительное самоповреждение… Для переживания утрат и принятия ограничений - нужен опыт смыслообразующей кастрации. Увечащая же кастрация порождает желание мести, которая кажется единственным способом восстановления самоуважения.

Пытаясь выбраться из этого тупика, взрослеющий ребенок формирует перверсию. И мы можем говорить о ней как о компромиссном образовании, возникающем в попытке решить задачу сепарации от матери в условиях сохранения витальной фантазии общего тела с ней.

Перверсивный сценарий позволяет одновременно – и отделиться, и сохранить связь, отрицать утрату и вынести тревогу разрушения телесной непрерывности. Справиться со страхом кастрации (скорее даже кастрированности) и решить более раннюю задачу —
«как иметь собственное тело, не разрушив связь с матерью?».

Вот что пишут об этом современные авторы.

Джойс МакДугалл рассматривает перверсивную организацию не столько как патологию сексуальности, сколько как попытку психики превратить тело в обходной путь там, где символизация оказалась невозможной. В ее концепции особенно важна идея о том, что сексуальность может использоваться как способ «сшивания» границ Я. Там, где субъект сохраняет бессознательную фантазию общего тела с матерью, перверсия становится своеобразной операцией по регулированию границ этого тела: попыткой отделиться, не пережив катастрофу распада. Она локализует возбуждение, дает ему форму и место, превращая безымянный ужас в организованное телесное действие.

Близкую мысль развивает Масуд Хан, рассматривая перверсию как особую форму выживания Самости. Для него перверсивный сценарий становится не столько отрицанием матери, сколько способом вынести невозможность окончательного отделения от нее. Если раннее тело ребенка переживалось как продолжение материнского, если автономия означала потерю любви, а сепарация воспринималась как ампутация, то перверсия становится своеобразным психическим протезом — способом иметь дистанцию, не переживая исчезновение объекта.

Андре Грин через концепцию «мертвой матери» добавляет в это сдвоенное тело измерение нарциссической пустоты. Когда мать утрачивает свое живое эмоциональное присутствие, она парадоксальным образом может оставаться внутри своего ребенка как мертвый, но контаминирующий пространство объект.

В такой ситуации эротизация становится антидепрессивной защитой — способом оживить внутренний мир, удержать его от падения в пустоту. Перверсия создает интенсивную телесную связь там, где сепарация грозит столкновением со смертью. Лучше болезненная сексуализированная связанность, чем ужас потери всякой связи.

Кристофер Боллас предлагает рассмотреть эту динамику через идею трансформирующего объекта. Ранняя мать еще не является для новорожденного объектом любви — она регулирует само переживание его существования: телесные ритмы, возбуждение, успокоение, ощущение себя живым. И перверсивный сценарий может стать попыткой сохранить такую форму регуляции. Через объект создается контролируемая зависимость, в которой субъект снова получает доступ к переживанию собственного тела и собственной витальности.

Французская психосоматическая школа (Пьер Марти, Мишель де М’Юзан, Кристиан Давид) позволяет увидеть еще один важный аспект этой проблемы — дефицит символизации в соматическом симбиозе.

Непрожитая сепарация сохраняется как конкретное телесное переживание: не как мысль о потере объекта, а как угроза реального распада. В этом контексте перверсия первого уровня может рассматриваться как альтернатива психосоматическому решению. Там, где один субъект отвечает соматическим симптомом, другой вписывает свою жизнь в эротический триллер. Перверсия здесь не разрушает символизацию, это последняя попытка ее создать: перевести хаос телесной катастрофы в сценарий, ритуал, действие, где возбуждение получает границы.

Жанин Шассге-Смиржель дополняет эту линию, рассматривая перверсию как отрицание фундаментальных различий: между поколениями, полами, субъектом и объектом. В ее понимании перверсивная организация стремится отменить закон разделенности и вернуться к миру без границ, где не существует болезненного признания нехватки и утраты.

Переживание своего тела как общего с матерью делает пребывание в Эдиповом комплексе особенным, специфическим, и сильно его осложняет.

В классическом прохождении Эдипова комплекса ребенок встречается с невозможностью обладать родителем противоположного пола и соперничает с родителем своего пола. Но существует особенный вариант кризиса — Эдип психосоматический, который разворачивается не между тремя субъектами, а внутри и снаружи фантазии общего с материнским тела.

В таком пространстве обычное эдипальное соперничество неизбежно превращается в самоповреждение, а инцестуозные фантазии – в мастурбацию.

Нельзя бороться за мать, от которой ты не отделился. И отказаться от объекта, который психика воспринимает как часть собственного тела, тоже нельзя. Ситуация усугубляется тем, что в психосоматической семье мать и отец часто меняются местами, частично отсутствуют. Мать, которая берет на себя функции отца— запрещает, разделяет, структурирует — переживается как предатель, а не защитник. Она как будто говорит: «У нас больше нет общего тела. Я кастрировала тебя навсегда». Мать, которая вводит закон отца, становится той, кто разрушает первичный союз. Но и отец, который занимает материнское место, тоже не спаситель.

Если ребенок не владеет собственным телом, если оно все еще принадлежит диаде мать–дитя, то приближение третьего воспринимается как вторжение, а не как встреча с Другим. Отец, занимающий место матери, фантазматически становится насильником — не потому, что совершает насилие в реальности, а потому что появляется там, где еще нет границы.

Так возникает особый психосоматический Эдип: проблема уже не только в запрете желания, а в невозможности единолично владеть своим телом, которое может желать. Любое телесное удовольствие оказывается опасным.

Если мое тело — это одновременно тело матери, то любая мастурбация – это инцест. То есть – мастурбируешь (а любая перверсия – это мастурбация, ведь объект дегуманизирован) – и овладеваешь матерью. Но в глубине этой сцены не столько поиск удовольствия, сколько попытка выбраться из тупика: обладать матерью и одновременно отделиться от нее. Именно здесь можно увидеть перверсию как возможность создать искусственную границу.

Кастрационная тревога в таком варианте Эдипа тоже меняет смысл – из страха наказания за посягательство на эдипальный объект она превращается в кошмар повторения увечащего разрыва общего тела. И без эротизации этого ужаса выдержать его практически невозможно… Психосоматический симптом или перверсия возникает именно в этом промежутке — между разрывом и слиянием - в теле, которое одновременно хранит связь с первичным объектом и пытается обозначить границу между «я» и «не-я».

Можно сказать, что перверсия первого уровня — это сексуализированная форма выхода из ловушки материнского тела.

        

Однако почему именно перверсия? Почему задачу решает именно она, а не любое другое из доступных человеку компромиссных образований? Разобраться с этим помогает понятие двойного оборота влечений.

В психоаналитическом смысле (по Фрейду) двойной оборот влечения— это механизм изменения его судьбы, при котором происходит двойное превращение: меняется направление влечения (с объекта на субъект или наоборот) и его позиция (активная превращается в пассивную). Иначе говоря: влечение не исчезает и не вытесняется полностью, а сохраняется, меняя свою форму и сцену разыгрывания.

В перверсии двойной оборот можно понимать как способ психики пережить невозможную зависимость от объекта: там, где «я нуждаюсь в объекте» слишком опасно, появляется фантазия «это не я, это объект находится во власти моего желания». Так беспомощность превращается во всемогущество, зависимость — в контроль, а страх потерять объект — в попытку обладать им.

Первичное движение к объекту всегда несет в себе риск: тот, кого я люблю, становится тем, от кого я завишу. А там, где зависимость переживается не как составляющая привязанности и сотрудничества, а как угроза поглощения, унижения и/или кастрации, любовь вынуждена менять свое лицо.

Эротическое стремление к объекту окрашивается агрессией. Желание быть любимым превращается в желание обладать. Стремление к близости — в стремление контролировать. В перверсии сексуальное возбуждение начинает питаться не столько близостью с другим, сколько триумфом над ним. Перверт как будто говорит: «Я больше не буду нуждаться в тебе. Теперь нуждаться будешь ты».

Если рассматривать перверсию первого уровня как попытку решить задачу сепарации от матери на уровне тела, этот механизм становится еще более очевидным. Там, где сохраняется фантазия общего тела с матерью, отделение переживается не как взросление, а как ампутация части себя. Любой объект близости несет двойную угрозу: потерять его — значит распасться, соединиться с ним — значит снова быть поглощенным.

И тогда происходит переворот: ребенок, зависящий от материнского тела, превращается в субъекта, который владеет телом объекта. Сексуальность становится не дорогой к любви, а способом отчаянно бороться за границы Я.

Эротическая форма ненависти оказывается не только отрицанием кастрации и сексуализацией агрессии. Она становится попыткой психики превратить невыносимую телесную зависимость в иллюзию власти: «Если я контролирую объект — значит я больше не нахожусь внутри него». Так опустошение оборачивается давлением, повторяя опыт рождения и пуповинной кастрации.

Парадокс перверсии заключается в том, что, будучи на поведенческом уровне высокой сексуальной активностью, разрядки сексуального влечения в реальности она не дает.

Когда сексуальность используется преимущественно для того, чтобы насильственно подчинить, унизить, победить или избежать зависимости - разряжается прежде всего агрессивное влечение. Либидо же не достигает своей цели — не инвестируется в живой объект, не создает привязанности и не переживается как удовольствие от встречи - остается запертым в теле. И тело начинает работать за психику: связывать несвязанное, удерживать невыносимое возбуждение, болеть тем, что не смогло стать переживанием.

Там, влечений и агрессия перестает быть связанной либидо, возрастает вероятность того, что возбуждение будет получать болезненную соматическую разрядку. С этой точки зрения психосоматика может быть понята как цена, которую организм платит за невозможность превратить власть в близость, а возбуждение — в связь. Таким образом соматизация может быть как альтернативой, так и прямым продолжением перверсии.